вернуться назад
А. Волынцев
В ОЗЕРСК ЧЕРЕЗ ВОЙНУ
Михаил Полещук строил наш город через пару лет после Победы.
С этим колоритным ветераном, обладателем седых бакенбардов, бравой выправки и военно-морской формы, сначала мы познакомились заочно. Он невольно обращал на себя внимание на всех праздничных мероприятиях, посвященных Дню Победы, и различных митингах, которых во времена политических баталий начала 2000-х в Озерске было предостаточно.
Потом состоялось знакомство очное: на городском радио (помните, было такое когда-то?) мы сделали с Михаилом Илларионовичем большую программу.
На вопрос о возрасте он неизменно весело отвечал:– Мне двадцать лет. До ста. Потом – пятнадцать, четырнадцать, десять…
Михаил Полещук родился 12 сентября 1926 года на Украине, в селе Войтовка Уманского района. С 1941 по 1944 год находился в оккупации. В декабре 1944 года попал в 6-ю воздушно-десантную дивизию (2-ой Украинский фронт, 7-я гвардейская армия).
Страницами боевой биографии делился с юмором, за которым – жизнь и испытания, каких с лихвой хватило бы на десятерых…
ДЕСАНТНИК
– В первый десант выбросили нас в январе 1945 года в Малые Карпаты. Из 275 человек нас осталось 32. Дали трехдневный отпуск в тылу, а затем отправили в бой уже как пехотинцев. Первое ранение – осколочное, потом – контузия, ни с тем, ни с другим в госпиталь не попадал. Повыковыривали осколки, штук восемь, все нормально вроде было…
А вот 19 апреля (был я командиром пулеметного взвода, после гибели прежнего командира меня поставили) увидел немецкий пулемет. И какого я полез на него?.. А меня тут еще подзадорили «сорокапятчики», вот и получил я третье ранение, правда, тяжелое, руку пробило, грудь, звездочку у пилотки оторвало… В общем, шинель вся изрешеченная была, ну представь – очередь пулеметная… Но все равно: я его кончал. Я его добил все же гада.
Пошел, беру свой автомат в руку, а у меня рука-то: оп! И не работает. Что такое? Плечо поднимается, а рука плетью. Я ничего не понял сначала, автомат – в левую руку и выскочил из окопа. В тот момент что-то мне так плохо стало. Глаза закрыл. Солнце печет. Часов одиннадцать было.
И вдруг женский голос: «Ты что, раненый, сынок?» Я говорю: «Да не-ет…». Она с развороту каак врежет мне по лицу: «А-а! Сопляк, сам кровью истекает, ишшо говорит «нет, не ранен»! Ерой, смотри-ка!» Привела в чувство. Медсестра. Запомнилась: круглое лицо такое, волосы светлые, соломенные, пилотка, звездочка, как обычно, погоны, сумка с крестом…
Она давай меня перевязывать: разорвала мне гимнастерку, я как глянул – ну все, конец жизни моей… Тут целый букет, против солнца кровь так переливается... Я почувствовал, что у меня и в сапоге уже кровь, и штаны черные от крови. Сестра меня перебинтовала, перевязала. За поясной ремень – и пошли.
ГОСПИТАЛЬ
– День Победы я не помню. Почему? Нас везли из Австрии в Чехословакию, а потом к нашей границе поближе отправили. И там два поезда столкнулись: один с танками, а другой с американскими посылками, которые в Америке собирали для бойцов Красной Армии. Из-за этого крушения наш поезд продержали в степи дней восемь, что ли… За это время ни перевязок, ничего. Когда прибыли в г. Ньиредьхаза (Венгрия), нас обрабатывали прямо на улице. Не в палатах, а на улице. Мыли-драили. Потому что черви в ранах, вши завелись. Это ужас… И вот после такой обработки я оказался трое суток без сознания. Так что первый День Победы «проспал».
Спасибо врачам, руку спасли. Иначе – ампутация…. А я не знал, что это такое. Захожу в палату, а там нас было 52 человека – я один ходячий, с очередной перевязки и говорю: «Меня скоро выпишут из госпиталя»
– Почему?
– А для меня новое лекарство нашли: «гангрена» и «ампутация».
А с этой стороны капитан, без ног, засмеялся: «Сынок, ты знаешь, что ты говоришь?»
– Как что? Лекарство новое, врачи сказали!
– Ты знаешь, что такое гангрена?
– Как что? Таблетки!
– Дурачок ты! Гангрена – это заражение!
– А ампутация?
– А это отрежут тебе руку, да и все.
Я тогда – под подушку, за пистолет, а майор: «Сынок, не ищи, оружия нету, шмон был, все изъяли». Потом-то отдали, когда выписывался…
Врач лечащая была – капитан. Интересная такая женщина, молодая. Большая за ней охота шла… А подружки у нее: одна – китаянка, а другая – высокая, рыжая-рыжая, кожа да кости. И вот она-то меня фактически и спасла.
А та, красивая, жестокая была. Придешь на перевязку – начинает отдирать прямо безжалостно. А рана-то на груди здоровенная, и рука плетью висит. Она как рванет – в глазах темнеет от боли. Страшная-то и говорит: «Нина, давай-ка мне этого больного, я ему попробую руку спасти». И начала каждый день – на перевязки, по два-три раза. И что? Спасла руку-то! Лиля ее звали…
ПОТСДАМ – СЕВАСТОПОЛЬ – ТАТЫШ
– Потом, когда война кончилась, из госпиталя вышел, съездил в Россию с пакетом секретным, не знаю, что там было. И обратно из Харькова пакет увез в Венгрию. А тут и приказ: расформировать нашу дивизию, 6-ю воздушно-десантную.
Нас, штабных работников (а я там при штабе: то с секретными документами, то в шифровальном, то в политотделе – куда кидали, там и служил), забирали в училища: в бронетанковые, авиационные и военно-морские. Вот так я и попал в Севастополь.
Прошел комиссию как-то (несмотря на ранения). Учили, вместо трех лет, за год, ускоренные курсы. По 11 уроков каждый день. Прибыли из-за границы вроде откормленные такие, блестящие морды были, а тут эта учеба – одни кости да кожа остались. Хотя кормили нас тоже по 9-й норме, и притом каждый день масло – 30 граммов, которые положены. В выходные дни – по 100 граммов «наркомовских». Но выжала «наука» с нас все.
Кстати, Курчатов работал у нас по размагничиванию кораблей, чтобы магнитные мины их не брали…
Да, еще случай у меня был в Потсдаме, когда был там с пакетом, где-то метрах в ста Черчилля, Сталина и Трумэна видел. Ждал пакет, ночь переночевал, получил обратный пакет – и в часть. Тогда у нас уже кое-что было по разговору Сталина с деятелями этими, американцами, и так далее. Они говорили, что, мол, у них «ребенок» там какой-то плохой родился. (Ну, бомбу они уже сделали и маскировались по-всякому). Они, когда подготовили бросок на Хиросиму и Нагасаки, Сталину сказали, а он и бровью не повел. Черчилль говорил: «Дядя Джо, наверное, ничего не понял, чем это грозит». К тому времени Курчатова забрали у нас с Черноморской эскадры, отозвали в Москву, потом и нас сюда 300 человек кинули.
Высадились мы 9 апреля 1947 года на станции Татыш. А наша база Центральная Черноморского флота была на том месте, где сейчас 20-й завод. Она была построена в 1934-1935 годах, вот мы этот склад убрали, вывезли все, нас потом в ЭПРОН (экспедиция подводных работ особого назначения – Прим. автора.) передали, так мы обратно в Севастополь и не попали.
Затем тут – водолазная служба… Трудился, куда посылали. В основном на строительстве отработал. И по всем заводам тоже приходилось.
Далеко не все относились к воспоминаниям Михаила Илларионовича всерьез. Слишком уж невероятными казались некоторые из них. Но исходя из своего профессионального (да уже и жизненного) опыта, могу только подтвердить старый афоризм: «В жизни может быть то, чего в жизни быть никак не может».
Зато по всему городу стоят дома, которые помнят, как в их строительстве принимал участие Михаил Полещук. Человек с седыми бакенбардами, бравой выправкой и непременно в военно-морской форме…
По информации Совета ветеранов Озерского городского округа, у нас проживают 13 участников Великой Отечественной войны, 9 блокадников, 15 бывших несовершеннолетних узников концлагерей, 194 труженика тыла, 750 детей погибших участников Великой Отечественной войны.
Источник: Волынцев, А. В Озерск через войну: Михаил Полещук строил наш город через пару лет после Победы / А.Н. Волынцев // Озерский вестник. – 2023. – 5 мая. – С. 6.